Из Анналов роты «Гвоздь». Год 666-й от Падения, месяц третий.
Записал Писарь, он же Микулаш Штепанек, за неимением желающих.
Восьмой день.
Вышли до света. Двенадцать человек, два мула, четыре ящика.
Капитан не сказал, куда. Капитан никогда не говорит, куда, пока мы не отойдём на дневной переход, — он считает, что так меньше болтают в кабаках. Он прав. Он почти всегда прав, и это его самое неприятное качество.
Дождь начался к полудню. Обычный.
Гуска шёл под ним с открытым ртом, ловил и говорил, что это причастие. Гуска у нас образованный, полгода служил при Второй Жертве псаломщиком, пока его оттуда не выгнали за то, что он взял. Он не говорит, что именно взял. Мы не спрашиваем, потому что вариантов немного и все смешные.
Дед велел ему закрыть рот. Сказал: с крыши течёт то же, что из-под коровы, только выше.
Гуска обиделся. Дед не заметил. Дед не замечает уже лет десять.
Ночевали под насыпью. Мокрые. Костёр не вышел.
Девятый день.
Капитан собрал нас и объяснил задачу.
Идём на Хоцень. Точнее, не на Хоцень, а на два часа к югу от него, к водоподъёму. Там, на старой шахте, стоит паровой насос и при нём фильтровальная станция: три отстойника, угольные короба, перегонная батарея из шести котлов. Строили её, судя по клейму, лет сорок назад, а чинили в прошлом году, потому что в прошлом году Хоцень взял к себе четыреста человек из затопленных низин и стал пить вдвое больше.
Наниматель — Совет Липы. Липа с Хоценью спорит уже двенадцать лет о трёх мельницах и одном броде. Спор вошёл в ту стадию, когда обеим сторонам дешевле нанять чужих, чем объяснять своим.
Задача: батарею сжечь, короба вскрыть, насос разобрать так, чтобы починка заняла не меньше сезона. Людей по возможности не трогать. Знамени не нести. Если возьмут — мы разбойники, и Липа о нас не слышала.
Штырь спросил, сколько.
Капитан назвал сумму. Штырь сказал, что за такие деньги можно и знамя понести.
Смеялись все, кроме Деда.
Одиннадцатый день.
Два дня шли краем Заячьих плешей. Это та полоса, где лет двести назад что-то легло и с тех пор не растёт нормальное дерево — только низкий рыжий кустарник, весь в трещинах, будто его жгли изнутри.
Дед сказал: не пейте здесь. Мы и не пили, у нас с собой было.
Кубик всё-таки набрал во фляжку из ручья, потому что своя кончилась и потому что Кубик — это Кубик. Мы это узнали через полдня по звуку.
Он лежал, свернувшись, и говорил, что ему в живот залезли пальцы. Не «как будто пальцы». Пальцы. Он их считал. Насчитал одиннадцать и дальше сбился, и начал заново, и так часа три.
Козлик хотел его пристрелить, чтоб не мучился. Дед не дал. Дед сказал: подождём до утра, бывает, отпускает.
Отпустило.
К рассвету Кубик спал, а к обеду шёл сам, только руками ничего не мог удержать. Есть его кормили с ложки, и он ужасно ругался. Через два дня прошло и это.
Дед сказал: везучий.
Записываю потому, что через год мы это забудем и решим, что вода в плешах не страшная. Она страшная. Кубику просто повезло.
Четырнадцатый день.
Вышли к точке. Смотрели полтора дня.
Станция стоит в распадке. Труба, два кирпичных корпуса, навес над коробами, отвал, узкоколейка на четыреста шагов к угольному складу. Забор символический — жердь на козлах. Ограждаться там особо не от кого; кто в здравом уме пойдёт за два часа от города ломать себе воду?
Мы, например.
Охрана: восемь городских, посменно по четверо. Молодые. Один старик при них — судя по повадке, сержант из настоящих, отставной. Он единственный, кто ходит по кругу, а не сидит у входа.
Рабочих девять человек и один инженер. Инженера видно сразу: он единственный без бороды и единственный, кто трогает механизмы, а не лопаты.
Ещё женщины. Этого мы не ожидали. Часам к пяти к станции потянулись бабы с бидонами, и телега, и опять бабы. Гуска насчитал сорок с лишним человек за вечер.
Капитан сказал: раздача.
Дед сказал: значит, вечером у них тут людно, а ночью пусто. Значит, работаем в третью стражу.
Гуска сказал: значит, у них пьёт полгорода.
Капитан посмотрел на него.
— Полгорода пьёт из реки, — сказал он. — Отсюда пьют больные, беременные и те, кто платит.
Гуска замолчал.
Капитан у нас понимает такие вещи. Он их произносит ровно один раз и больше не повторяет, и вот в этом всё дело: он не запрещает тебе думать. Он просто выкладывает перед тобой ту самую подробность, которую ты хотел бы не знать, и уходит проверять посты.
Пятнадцатый день. Ночь.
Начали в третью стражу.
Штырь и Кубик сняли двоих у входа тихо. Одного — совсем тихо, второго — как получилось; он успел ударить котелком по стене, но никто не проснулся, потому что там всё время что-то стучит.
Меня и Гуску поставили к коробам с ящиками. Козлик и Дед пошли к батарее.
Ящики у нас были хорошие, липовской работы: смолёная холстина, чёрный порох, шнур в гусином пере. Такие делают только там, где есть настоящая мастерская, и они стоят как хороший конь. Капитан за каждый неиспользованный ящик потом отчитывается.
Пока тянули шнур, я смотрел на короба.
Там всё просто, если разобраться. Сначала вода стоит в отстойниках, и на дно садится бурое. Потом идёт через песок. Потом через уголь, и уголь надо жечь и менять, и это самая дорогая часть. Потом её гонят в котлах, и пар собирают в змеевик, и то, что стекает, — вот оно и есть прозрачное.
Из всей воды, что поднимает насос, прозрачной выходит примерно бочка в сутки. Остальное просто мутнеет чуть меньше.
Я это записываю потому, что раньше думал: очистка — это когда воду делают чистой. А это когда из очень большого количества плохой воды делают очень маленькое количество хорошей и много ещё более плохой, которую сливают в отвал.
Инженер вышел, когда мы уже уходили.
Он был в подштанниках и с лампой, и он не закричал. Он посмотрел на шнур, на нас, на батарею и сказал:
— Котлы не жгите. Жгите насос.
Капитан спросил, зачем ему это.
— Насос я вам через сезон соберу, — сказал инженер. — А батарею мне никто не привезёт. Её везли четыре месяца из Пардубиц, по частям.
— Мне нужен сезон, — сказал капитан.
— Тогда возьмите вал. — Инженер поставил лампу на землю, очень аккуратно, будто это было главное дело в его жизни. — Кривошипный вал. Он один. Второго в трёх днях пути нет. Без него насос — куча железа, и вы получите свой сезон, а я — свою батарею. И тогда я всё лето буду поднимать воду вручную, воротом, и это будет вчетверо меньше, но это будет.
Капитан думал, наверное, четыре удара сердца.
Потом сказал: Козлик, снимай вал.
Дед посмотрел на капитана, но ничего не сказал. Дед вообще молчит, когда речь идёт о деньгах.
Мы сняли вал. Мы взорвали угольные короба, потому что уголь всё равно надо было испортить для отчёта, и подожгли навес, потому что дым видно издалека, а дым — это половина работы. Мы утопили в отвале два насосных штока и трубу.
Батарею не тронули.
Вал взяли с собой. Он весит четыре пуда с лишним, и мы тащили его два дня на муле, а потом мул захромал, и мы тащили сами.
Инженер стоял и смотрел, как мы уходим. Ему потом, наверное, было что объяснять городу.
Семнадцатый день.
Потерь нет. У Штыря рассечена бровь о собственный приклад, о чём он просил не писать. Пишу.
Убито двое городских, оба на входе. Обоим меньше двадцати. У одного в кармане была ложка, обмотанная тряпкой, — видимо, чтоб не звенела. Ложка хорошая, оловянная. Козлик хотел взять, Дед не дал.
Дед сказал: у нас своих полно.
Это единственная известная мне причина, по которой в роте «Гвоздь» не берут ложки у покойников.
Двадцать первый день.
Липа заплатила. Полностью, серебром по весу, без обычного торга. Капитан велел не радоваться раньше времени.
Он был прав.
Через день пришёл человек из Совета и спросил, не возьмёмся ли мы за вторую работу: сопроводить обоз с водой из Липы в Хоцень. Липа продаёт. По четыре крейцера за ведро мутной и по восемнадцать за прозрачную.
Восемнадцать за ведро.
Штырь считал вслух, шевеля губами, и досчитался до того, что за один обоз Совет вернёт себе всё, что нам заплатил, и ещё останется.
Капитан взял работу.
Двадцать четвёртый день.
Идём с обозом. Шесть телег, бочки, охраны с нами двадцать два человека, из них наших двенадцать.
Дорога — та же, по которой мы шли туда. Те же плеши, тот же брод, тот же поворот у распадка. С поворота видно станцию: навеса нет, труба стоит, и у ворота, который они там поставили, ходят по кругу четверо. Вручную. Как инженер и обещал.
К обозу вышли бабы. Много. Больше, чем тогда вечером.
Одна долго стояла возле нашей телеги и смотрела, как приказчик отмеряет прозрачную из большой бочки в маленькую. У неё был живот. Месяце на седьмом, я так думаю, хотя я в этом не понимаю.
Приказчик назвал ей цену. Она отошла и встала в другую очередь, за мутной.
Гуска сказал:
— Слышь, Писарь. Мы ведь это и сделали.
Я сказал: мы сделали то, за что заплатили.
Он сказал: я не про то.
Я знаю, про что он.
Я тут ротный писарь, а не судья, и Анналы ведутся не для того, чтобы кому-то стало легче. Но я записал это, потому что через десять лет кто-нибудь из наших будет рассказывать в кабаке, как рота «Гвоздь» лихо взяла водокачку под Хоценью и как капитан обхитрил инженера. Он расскажет весело, и все будут смеяться, и это будет чистая правда.
А потом он забудет женщину, которая перешла в другую очередь.
Так вот, она была.
Двадцать шестой день.
Вал продали в Липе кузнецу за восемь монет. Кузнец сказал, что перекуёт на что-нибудь полезное.
Гуска ушёл. Ночью, не взяв доли.
Дед сказал: вернётся. Дед сказал, они все возвращаются, потому что уйти можно только туда, где ты кому-то нужен, а нам таких мест никто не оставил.
Капитан велел вычеркнуть его из списка.
Вычеркнул.
В роте одиннадцать человек.
Дождь.